Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

дверц

рыбалка на волноломе

В прозрачной и холоднющей воде Босфора, баз шапки и свитров, почти на границе света и тьмы, то есть метрах на десяти глубины, тоненький блестяший шпрот тычется в громаду обмшелого волнолома - ищет еду. .А где её искать маленькому шпроту, как не возле портового волнолома, где и не так страшно, да и вода прогрета сильней, плюс - течение прибивает всякую мелочь? Время нереста мидий еще не пришло, мидии смотрят телек и чай кушают, а есть рыбкам хочется, вот и мигрирую-ю-ю-ю-т... повдоль всех 32-х километров побережья зелёного пролива, и - попадаются.
Весь волнолом ловит его. Огромный волнолом, из серых
мраморных глыб, между которыми бродят кошки, за которыми бродят продавцы фаршированных гречневой кашей мидий, перед которыми бродит морская вода пролива, корабли стаями, и - рыба! Турки на мраморе тут весьма аккуратны и, спиннигуя, стараются не мешать друг другу. Тех кто мешает - прощают, что взять с новичка: мужчины тут невозмутимы, на их королевства не посягают.
Этот вот старик на фото - вообще никого не замечал, пока у него не пошёл клёв. Спиннинги новичков свистели вокруг, как пули, лески, усаженные десятками мелких крючков сновали, распустив коготки, а он ровнехонько так забрасывал свою удочку, шаг за шагом смещая свою лесу вправо, потом шаг за шагом - влево, и - пришло. Больше ни к кому вокруг, только к нему.
С некоторым опасением я сфотографировал рыбака, но снимок был таким малым явлением в огромном механизме моря, где тихо ехали пароходы, о камни шлёпала волна их "усов", и, главное, - стоял огромный голубой простор под солнцем юга, вскарабкавшимся на дневной купол да, от отвычки и усталости, заснувшем с улыбкой, что повредить старику я не мог. Снимок был сделан, - он продолжил ловить.
С удачей, Стамбул!

DSC_0378

Collapse )

Умрн

дверц

Уха из бычка (Чёрное море)

201833525
Нет и не было в мире ухи вкусней, чем из бычка. Совершенный вкус, плотный, как, словно, с кастрюльке разлито золото. А в нём - картошечка цельная, ни велика, ни мала, лаврушка, - в Крыму с куста сорвана рядом, укропчик, перчик, петрушка. Петрушку, впрочем, в конце самом, щепотью, укроп - вполсколька взяла рука, а перца - на волю повара, как ему, батюшке, зажелается. А попадётся, с поварёшкой, иное, такой ухорез - в рот как огонь льёшь. А и как не лить, когда с бычка она уха-царица, всем ушкам мать. Подумав, иной и нарочно сыпанёт горошку, чтоб мужики с почтением - к нраву его, да только бычковую уху перцем вряд ли перешибёшь, разве есть становится затруднительно. Но, лиха беда начало, - понюхал, хлебнул, и - всё равно ложку за ложкой подчистишь миску: отказываться от ухи с бычка - всё равно, как от драки. Отвернулся - и нет, ты не мужик.
С бычка чёрного, донного, на запятую похожего, с огромной башкой и хвостом-ниточкой - одна уха. С песчаного мускулистого, в поллоктя длиною и пёстрого, будто в наволочке из ситца - другая. Смешивать рыб ни-ни. Моряки чёрных едят, потому сами чёрти и чёрт внутри ихних кованых кораблей, а рыбаку, на дощаном ялике на банку, от прадеда ведомую, ехавшему, чёрного даром не нужно. Сымет чёрта с кручка, плюнет в ейную рожу с зубами от уха до уха, и – в воду обратно. А тот уже знает, понял и, шевеля ниткой-хвостом, с плачем бредёт по дну: Не нужные мы тута, братцы, амба, вертаемся!
И - снимутся они, гуртом, к иным берегам. Нету рыбе большей обиды, чем пойману быть, да мимо ухи пройти. Ровно как девке незамужем, когда всех подружаек парни порасхватали. Та как второй сорт и то ей горше смерти. Через обиду и рыба уходит. А какая надо рыба, на пусто место уже сама поспешает. Без рыбы на море только ленивый. Ведь всё на земле ради нас наготовлено, без нас-то зачем бы и быть. А и быть бы ему - так всё равно, коли нас нет.
Только бы юшка прозрачной была, картошечка б мерная, средненькая, да не пересолил бы, сдуру, или влюбившись, варнак с поварёшкой, и - не погибнуть потом, ожидая положенные для ухи пять минуток настоя, просто так, без огня. Когда и сердце к желудку в окошко само стучит: Скоро ли, батюшка?
А тот. подпершись ручкой, и ложкою от жары плитовой омахиваясь, невнятно и рожей скривясь,  загляделся на одному ему видимую точку морской дали, - то ли на чайку плывущую, то ли на корабли, клином летящие клином на юг, не ответствует. И молчит. А сердце: тук-тук, - в окошко к нему, тук-тук. И маяком маячит. И снова: тук-тук. И тогда, наконец, тот, с тяжким вздохом сердцу:
Бог весть!
И точно, - Божье дело, - уха.

Умрн

дверц

Мои дорогие и дальние!

Сегодня вы идете на собрание конченных мудаков, которым не хватило адреналина,
...ума,
или сил, словом, что-то не дало поднять голову над плотной массой кофейных героев.
Пиздец-пиздец,
ныне вы навсегда генерал в глазах френдов и домочадцев тем, что маршем зевак и прихвостней идете ставить бабло на карман ворам и гадам (правые гамузом, а пуще всего Немцов с дамочкой), убийце (Лимон), долбобую из Баку (фоменколюбивый шахматист), и этому, чье имя давно заменила кличка "Два процента". Этим, и непоименованным тут, но зреющим в толще народной, и уже вполне спелым, румяным, сука, наливным, не хватило.
- Хуле ж, когда и кому хватало, ммля!
Но - вот тут-то и вы, как рояль с куста. Значит, интересы ваши с их промерами и пересчетами совпали, ну Аллах с вами. Идите.
А коли час возмущенья прОбил шумовкой по темечку, тогда вот:

1. Одеться надо тепло, но неярко и недорого - вы не знаете, когда и где придется заночевать. Скорее всего - дома, но может быть и в обезъяннике, а там, по опыту, лучше не выделяться. Да и в такой толпе лучше сливаться.
Обязательно теплая, непромокаемая обувь! Если таковой нет - просите без зазрения совести, дадут: на святое же дело идете, хуле!

2. Термос берите, но только с чаем, горячим и сладким, и никаких кофе, ибо кофе ускоряет процессы выделения, а помочиться будет негде, разве, как африканец, присев где стоял, под пальто. Еду брать. Не чипсы, а хоррошие такие бутерброды с колбасой.

3. Синим фломастером разборчиво напишите на тыльной стороне ладони домашний телефон, лучше не один, с пометкой "дом", "папа". Тем, кто склонен к отчаянности, присовокупить твердую картонку в карман с отчетливо выведенной группой крови.

4. Телефон берите попроще. К нему - записную книжку с ручкой, фотокамеру, диктофон - кто знает, как повернется. Иной кадр может вас обогатить реально, а записанный разговор - потом опознать тело.

5. И - секите, секите за ментурой. Их действия не поддаются вашей логике, за ними надо чисто следить. Если начали перестраиваться не в походную колонну, а как бы охватывая, или нацелясь в точку (во фронт) - без раздумий, бегом назад, назад!

6. Когда все окончится, или когда вы решите, что вам пора, не садитесь на своей, а прогуляйтесь-ка до следующей станции метро, а влезая в наземный транспорт, не врывайтесь первым -
останьтесь в живых.
- Ладно, а?

умрн.


Запись сделана с помощью m.livejournal.com.

дверц

война

 …зимой на Калининском фронте было очень трудно. Из-за очень снежной зимы снабжение и подвоз всех видов довольствия стали крайне затруднительными. Люди голодали и обовшивели. Доходило до того, что наша авиация сбрасывала ящики с продовольствием с бреющего полета, многие из которых так и не могли найти из-за глубокого снега. Если после удачной находки продовольствия начинала топиться полевая кухня, то на запах осторожно подходили два-три немецких солдата. В каждой руке по пять-шесть котелков. Вжимая головы в плечи и не поднимая глаз, вставали в конец очереди. Повар немцев материл, но кое-что им давал. Остальные старались на них не смотреть. Наши тоже к ним ходили, когда у немцев топилась кухня. Картина была та же.

wikipedia.
В. Бочковский, Воспоминание об отце.




дверц

Капшур


ЖЖ давно превратился в огромную кухонную плиту с дьявольскими поварами. Что они варят?
- Душу. И отвсюду скворчит, румянится, жарится... И зелень. 
Запечено и присыпано.
...Облито и готовится. Бланшировано, перемолото, и главное, никого не надо отгонять. Всем хватит. Ещё и останется. Еще и соседке, соседкиной маме, и бабе Тоне, с маленьким Рудиком, что живут во-он на том краю, за тем высоким домом, на котором антенна, на которой бельё - ты видишь-нет, капшур?
Не видишь, растяпа, да вон там, вон, где крыша железная, только чуть-чуть отошла, и когда ветер - там хлопает, хлопает... Всё хлопает, хлопает, а починить некому, некому, тёть Нина одна.
- Да вон там же, смотри  птицы висят в красном небе, их видно насыпали в красное и прозрачно-нагретое, ложечкой размешали, оно вечереет, темнеет, небо, налили в папин стакан, серебряный подстаканник с выпуклой птицей - ты помнишь, брал, трогал, нельзя - и вот уже мама с работы пришла.
...Открой, что, не слышишь, стучат!...
Да нет, ты не слышишь, просто забыл. Ты забыл, ойё, бедняк-капшур, а мама нажарила кашкалдаков, и ты ел их над кубиками, деревянными с наклеенными на боках буквами и коровой. Ещё собакой. Ещё была белка и буква, которую ты давно знал, потому что она всего вторая, а третья толстая, попой буква, и там эта птица, забыл, чёрная умная, а бабушка называла тебя капшуром, потому что так звали кота, ростом, на задних, в тебя, которому ты не давал кашкалдаков, а ел, ел сам крохотных птичек с малюсенькими но тяжёлыми дробинками в груди. Выстрел, был выстрел настоящий!
Ты находил эти дробинки, капшур, ты догадывался об их месте даже не видя, и ел-ел это пахучее, жёсткое, самое вкусное на свете мясо. Что там его было, капшур, мяса того?
Не только Капшуру, тебе одному было на раз и попробовать, и еще, и еще каждую дробинку чуть-чуть зубами куснуть. Мягкие и зуб скользит, оставляя зазубринку. Блестящий след. Свинец.
И ты набрал их порядочно, куда больше, чем было птичек, и Капшур получил одну - ну не всю, жадина, всю ты коту не отдал. Жадина. жадина, жадина. Говядина-жадина.
...С-сука! Его давно нет, Капшура.
И кашкалдаков никогда более не было.
...Потом будут еще грузила, на которых надо зажимать зубами блестящую засечку на зелёной леске.
Потом будут ножи, ночи, костры, отражающиеся в воде. Потом будут другие...
Вовсе не разгрызть.
Потом...
Забыл.
Но - пахнет. Пахнет так...



Умрн
дверц

Он взял её и... (Жизнь, как есть.)


Он взял её приступом, как крепость Измаил, вырезав гарнизон до человека.

Она взяла его на рынке у старушек.  Не в комплекте.

Она жила на нём, как аист на трубе.

Он жил в ней день и ночь без света.

Взял её и передал по цепочке.

Он взял её и она отдалась, как котлета.

Он взял её и долго раздумывал: куда бы деть.

Он не хотел её. И она сама, сама, сама, по мере дематериализации всё более матерясь...
Collapse )